Холод [litres] - Элизабет Бир

младших братьев и сестер – тех, кто родился после Бенедика, – чтобы они не выросли сильными. Поначалу Тристен вмешивался где мог, до тех пор, пока Аласдер не дал ему понять, что за подобные действия Тристен, как и Кейтлин, отправится в ссылку – если останется в живых.

Тристен научился молчать, даже глядя на то, каким унижениям его отец подвергал свою собственную семью, ведь открыто бросить вызов Аласдеру Конну означало все потерять. И он пытался подружиться с теми, кто страдал больше всего, особенно с Ариан.

Братская преданность к Ариан привела Тристена к новому предательству – еще одному в долгой череде предательств, которыми была отмечена его история отношений с семьей, но, вероятно, наиболее горькому. Даже после того как Ариан убили и поглотили, Тристен не простил ее за то, что она сбила его с пути. Не то что он ей доверял – это было не в обычаях Коннов, – но он о ней заботился. Эта забота позволила ей заманить Тристена в ловушку, сломать его клинок и заточить его в жутком подземелье.

Но сейчас, туго обвязывая кончик косички голубой лентой, он подумал: «Если бы я был добропорядочным братом, отцом, мужем, внуком, то давным-давно избавил бы семью от огромного количества страданий, убив старика».

Но, в конце концов, оказалось, что это не важно, ведь Аласдер сам создал своего убийцу. И никто не мог сказать, был бы побочный ущерб больше или меньше, если бы Тристен нашел в себе смелость поглотить своего отца, когда это следовало сделать.

Тристен знал, что он сам искалечен не меньше, чем остальные члены его семьи. Он жил, повинуясь воле отца, он видел, как по приказу Аласдера Бенедик пролил кровь Кинрик, – и все это сделало его молчаливым. Он стал трусом. Он стал холодным.

Тристен перебросил косу через плечо и отвернулся от зеркала.

«Все в мире меняется», – подумал он, а затем, чувствуя себя невероятно смелым, добавил: «В Доме Власти пора кое-что изменить».

♦ ♦ ♦

Когда Тристен появился в комнате отдыха, его огромный рюкзак и бутылка с водой уже были готовы, а рядом с ними стояла его броня. Мэллори, Гэвин и призрак Самаэля, очерченный обрывками и кусочками вещей, словно пылевой смерч, ждали у двери. Некромант тоже обвесил себя походным снаряжением.

– Все готово? – спросил Мэллори и задвигал плечами, поправляя лямки рюкзака.

– Мне нужно оружие.

Тристен повернулся к ним спиной, чтобы зайти в свою броню. Она заключила его в свои объятия; холодный и стойкий антиударный гель начал принимать очертания его кожи. Когда броня закрылась, когда замки, мягко щелкая, скользнули в пазы, Мэллори нагнулся и подал Тристену рюкзак и бутылку. Тристен подвесил их на карабины на плечах. Когда по броне ударили мешки, она беззлобно запротестовала, но ее жалобы Тристен проигнорировал.

А затем снова подумал: «Вот на этом бы настоял твой отец».

Он открыл шлем и посмотрел сначала на Мэллори, затем на искусственные интеллекты.

– Следуйте за мной.

Ариан носила «Милосердие», антимеч Кейтнесс, – его их отец сделал тому ребенку, которому больше всего доверял. Этот меч был поглощен в ходе создания Новы. Тристен, как старший ребенок, тоже владел антимечом, но его клинок разрубил «Милосердие», когда он, Тристен, не смог заставить себя убить Ариан. Третий и последний клинок Кейтлин забрала с собой в ссылку, и он погиб вместе с «Милосердием».

Но было и другое фамильное оружие – драгоценные реликвии, владельцев которых отбирали и контролировали те, кто правил Домом Власти.

Тристен знал, где Аласдер хранил свои трофеи, и, поскольку он был признанным главой дома, все замки Власти открывались перед ним. И все же он помедлил перед дверью хранилища, прежде чем снять с левой руки перчатку и прижать ладонь к контактной панели. От тревоги по его шее пробежал холодок.

– Сезам, откройся, – сказал Тристен на счастье.

Дверь распахнулась.

Одной рукой Тристен приказал сопровождающим отойти и шагнул через порог. Он двигался в полумраке, и свет следовал за ним; пол, стены и панели на потолке ловили пульсирующий круг освещения, который не отставал от него. Свет был чистым, в солнечном спектре, и достаточно ярким, чтобы показать коллекцию сокровищ Аласдера.

Тристен шел между урн и скипетров, древних книг и электроники, он прошел мимо распятия, на котором сверкали добытые в шахтах алмазы. Его внимание привлекла хрустальная бутылочка, наполненная бурой землей. Он с почтением повернулся к ней: это земля родины, ее нужно рассыпать на той планете, где они высадятся. Рядом с бутылкой висел второй сосуд; в нем содержалось несколько унций жидкости – все, что осталось от огромного моря, опоясывавшего Землю. На миг Тристен попытался представить себе водоем размером с планету.

От одной лишь мысли об этом у него закружилась голова.

Он повернулся к стене, на которой висело оружие. Пустое место дожидалось возвращения мертвых антимечей – «Милосердия», «Благотворительности» и «Невинности». Еще в одной нише раньше висел клинок по имени «Смирение» – пустота в нише заставила Тристена думать о том, кто из его братьев и сестер сейчас владеет этим мечом. Пятое и шестое места лишились «Великодушия» и «Благодати» соответственно.

Но рядом с пустыми местами висели другие клинки – «Чистота», «Сострадание» и «Сочувствие». Здесь был и тот клинок, к которому бессознательно потянулся Тристен – оружие Эфре, а затем – Спэрроу. Меч с загнутым лезвием, с рукоятью, похожей на шею черного лебедя, с покрытой филигранью гардой, напоминавшей золотые крылья.

– «Веселье», – сказал Тристен и достал меч из ножен.

От его ладони до кончика клинка пробежала голубая искра; обратно прилетела искра золотая. Он ощутил покалывание в ладони; его колония и колония «Веселья» обменялись «рукопожатием», и это было доказательством того, что оружие признало и приняло Тристена. Меч казался легким и необычным, хотя прошло уже пятьдесят лет с тех пор, как Тристен прикасался к неповрежденной «Благотворительности». Тот антимеч был безынерционным, невесомым, занимал нулевое пространство в его руке, но он заявлял о том, что имеет вес за пределами физического мира и обладает собственной холодной волей и интеллектом. Владея им, Тристен всегда чувствовал себя так, словно рядом с ним находится настороженный демон – размышляющий, оценивающий, выносящий свои собственные суждения.

От этого ощущения становилось не по себе. «Веселье» такого дискомфорта не создавало; напротив, меч казался внимательным и чутким. Повелевай мной. Тристен убрал меч в ножны, разорвав связь, но ему показалось, будто меч доволен, что и его взяли в руки.

Здесь были и другие сокровища: кольца и непонятные вещицы, комплекты доспехов и древняя, таинственная электроника. Пройдя мимо них, Тристен